Налаженный быт

Уже полдня идет дождь. Алтайцы то ли шутят, то ли всерьез говорят, что в этом виноваты археологи. По легенде, в Денисовой пещере (алтайцы называют её Аю-Таш - "медвежий камень") жил черный шаман, который, умел превращаться в огромного медведя, а еще насылал на местных жителей дождь, который шел, не переставая, несколько лет. Белый шаман изгнал злодея, а все дожди скатал в один комок, превратил его в камень и спрятал в Денисовой пещере, ну а археологи потревожили его.

- У алтайцев все эти черные дыры пользовались дурной славой, - рассказывает Исупов, - для них любая пещера – это вход в нижний мир. По легендам здесь обитали подземные духи ночи. Им приносили жертвы, - мы нашли здесь, например котел для жертвоприношений 12-14 века, он был забит вещами мужчины-воина – там были наконечники стрел и копий, детали конской упряжи и еще всякая мелочь. Но каждая вещь, поскольку она предназначалась духам мертвых, тоже должна была умереть, - их все вывели из строя, даже в дне котла проделали дыру. Это был ритуальный клад для духов, искупительная жертва; скорее всего кто-то провинился перед духами. Вообще они боялись сюда заходить. В случае крайней необходимости они перед тем как зайти проводили обряд магической дефлорации этой черной дыры - чтобы прогнать духов на какое-то время, они стреляли из луков. Мы нашли очень много наконечников стрел, расплющенных о стены. ( вглубь времен и научных споров )

Предок из пальца
Благодаря находкам сибирских археологов, в научных представлениях о происхождении человека назрел глобальный переворот. Специалисты со всего мира приехали на Алтай обсудить, как интерпретировать открытия, спутавшие им карты.

Если верить палеоантропологам, люди живут на Земле больше 2-х миллионов лет. Странно все же, что мы так давно здесь. И ведь не помним почти ничего, - что такое пять-шесть тысяч лет исторического времени по сравнению с миллионами? Даже если первые люди были дикими, волосатыми и с маленьким мозгом, все равно, homo sapiens, человек нашего биологического вида, с такими же как у нас генами и мозгом, бродит по планете уже 150-200 тысяч лет. Поразительно, но за первые сто тысяч лет своего существования он ничем не прославился – антропологи утверждают, что он из восточной Африки не выходил и ничего кроме примитивных каменных орудий не оставил – ни рисунков, ни символов, ни украшений, ни ритуальных погребений. Разве это люди? И как они в итоге сумели стать настоящими людьми?

Эти вопросы не давали мне заскучать в дороге из Новосибирска на Алтай, - по сибирским меркам всего ничего, часов 10 по бескрайней равнине, над которой кружат коршуны («для Сибири это не расстояние», - любят говорить сибиряки, о какой бы поездке не зашла речь). Мы ехали к Денисовой пещере, на встречу светил мировой палеоантропологии, знающих о происхождении человека больше, чем кто-либо другой на планете. Светила собрались обсудить «Особенности перехода к верхнему палеолиту» - так назывался симпозиум, организованный Институтом археологии и этнографии СО РАН. Верхний палеолит – это «прогрессивный» каменный век, когда люди наконец начинают вести себя по-человечески – рисовать на стенах, придумывать ритуалы, шить одежду, радовать археологов страшного вида бусами из зубов доисторических животных и фигурками безликих «палеолитических Венер» с огромными грудями. Переход к верхнему палеолиту – наверное, самый загадочный и самый главный рубеж в человеческой истории.

В Денисовой пещере нашли необыкновенно древние и невероятно технологически продвинутые верхнепалеолитические изделия, а рядом с ними - крохотную косточку, заставившую антропологов пересматривать представления об эволюции доисторических людей. ( отправиться на 50 тысяч лет назад )

Александр Сосланд — один из самых известных российских психотерапевтов, старший научный сотрудник института «Русская антропологическая школа» при РГГУ, культовый преподаватель факультета психологического консультирования МГППУ. Сосланд не просто психотерапевт с 30-летним стажем, он - теоретик и критик психотерапии, создавший что-то вроде «общей теории поля», выявляющей структурное единство бесчисленных направлений психотерапии. Я отправился к нему узнать, что происходит в мире психотерапии и с какими проблемами сегодня приходят к психотерапевту.

- Мне не очень понятно, какое место занимает психотерапия в современной культуре. Психотерапевтические теории вроде психоанализа изучают психологи в университетах – но таких противоречащих друг другу теорий сотни, и они явно не тянут на статус научного знания…

- Давайте сразу разделим психотерапию и академическую, научную психологию. Для обычного человека психолог – это Фрейд или Кашпировский, то есть практик, а не ученый. Практические психологи у всех на виду – они выступают в качестве экспертов в глянцевых журналах и телешоу, дают советы, отвечают на письма, интерпретируют всевозможные события. Так они участвуют в формировании популярной культуры, которая сейчас очень психологизирована. Культура все больше сдвигается в сторону индивидуализма и нарциссизма, а значит, в ней все больший спрос на психологию.

- Что это за индивидуалистическо-нарциссическая культура, которую обслуживает психотерапия?

- Это культура, в которой для человека соображения индивидуального комфорта, собственного психологического благополучия важнее, чем соображения, связанные с принадлежностью к большим сообществам и ответственностью перед ними. Она связана с атомизацией общества, распадом социальных связей, особенно традиционной семьи.

Все психотерапевтические концепции, начиная с психоанализа, так или иначе толкали человека в сторону индивидуализации. В концепциях любой из школ присутствует образ внешней контролирующей человека силы, которая признается вредной для душевного здоровья. С ней идет борьба за автономию индивида, за то, чтобы он отвечал перед собой, а не перед этой силой.

- Современные горожане стали более автономными, чем во времена Фрейда?

- Да, многое изменились за последнее столетие. Современный человек меньше скован ограничивающими его правилами, конфликт между дозволенным и запретным уже не такой напряженный, как раньше. Отсюда почти полное исчезновение, скажем, классической женской истерии с параличами, припадками и помрачениями сознания, с которой так часто приходилось иметь дело Фрейду. Мы это видим только тогда, когда к нам привозят клиенток с Кавказа, из мест где правит традиционный уклад. Там ситуация с автономностью личности похожа на середину 19 века.

- Какие еще симптомы уходят, кроме большой истерии?

- Было, например, такое распространенное расстройство ( какое? )

Роботы отвоевали себе изрядный кусок ( голактики )

Медиатор
Профессор Нильс Кристи — культовая фигура в мире права. Многие годы он был директором норвежского Института криминологии и уголовного права, президентом Скандинавского совета по криминологии. Благодаря его идеям во многих странах правосудие становилось более гуманным. В России сейчас тоже пытаются смягчить уголовное законодательство. Происходит это отчасти под влиянием Нильса Кристи, благо он часто приезжает к нам в страну, где ему удается очаровывать и ершистых правозащитников, и суровых прокуроров.

Он всегда начинает выступление с отказа от микрофона. «Я не прогрессивный человек. Я думаю, что ответы на многие наши вопросы находятся позади нас, в прошлом», - с виноватой улыбкой говорит он. Слово «прогресс» он произносит со вздохом. Вскоре я понимаю, почему – для него оно слишком тесно связано с растущим из года в год ( числом дураков )

Мир без боли.
Мы стараемся избегать боли, спасаясь от страданий с помощью науки и технологий. Но чем больше мы полагаемся на механизмы, тем меньше чувствуем себя живыми.

За ужином я жадно поглощаю новостные сюжеты о бойне в Ливии, катастрофе в Японии, очередных кавказских взрывах – чем больше трупов, тем интересней смотреть. Чужая боль с безопасного расстояния притягивает как наркотик. «Какой ужас!», - говорим мы друг другу потягивая чаек и берем еще по конфетке. По всем телевизионным рейтингам выходит, что мы кровожадные - пультом голосуем за трагедии на телеэкране, чужие страдания развлекают нас. А пока мы смотрим телек, наши дети расстреливают врагов на экранах компьютеров - кровища брызжет во все стороны, но никто не чувствует боли.

Я еще помню время, когда боль была гораздо ближе. Помню себя в теле маленького мальчика, в которое пытались затолкать омерзительную советскую еду, которое пытали в советских больницах и кабинетах зубных врачей (теперь там мучаешься лишь от моральной паники – «сколько же мне это будет стоить?»). Смерть тоже была рядом – с покойными в открытых гробах прощались во дворе дома; я помню их лица, сквозь которые просвечивало ледяное, нечеловеческое безразличие небытия. От ужаса перед вечностью смерти я не мог спать ночами. А из книг о героическом прошлом и рассказов взрослых следовало, что мне еще повезло, наше поколение «с жиру бесится», а уж они-то натерпелись настоящей боли.

Я мечтал сбежать из этого мира боли и мечта сбылась. Технический прогресс преобразил мою вселенную гораздо быстрее и радикальнее, чем грезилось фантастам с их унылыми полетами на Марс. Я попал в мир, где царит комфорт, а боль сведена к минимуму. Если мне больно, я приму обезболивающее, если тревожно – транквилизатор, если грустно – антидепрессант. Нам больше не нужно трудиться в поте лица – мы лишь нажимаем на кнопки, сидя в офисах, а физический труд – удел машин, хтонического быдла и чуркобесов. Мир проваливается в виртуальность - там гораздо меньше боли и стресса, прогулки по виртуальности не требуют усилий. ( провалиться без усилий )